Наслаждайтесь чтением!
Тайна третьей планеты
леку, в тупике, стоял большой деревянный дом, в котором и обретался на старости лет Степан Евсеевич Кустов.
— Бобик! Бобик! — Держа наизготове баллончик «антидога», Плещеев осторожно приоткрыл калитку, просунул голову, прислушался и, не обнаружив во дворе злой собаки, поднялся на крыльцо, негромко постучал. — Хозяин! Хозяин!
— Сейчас иду, сейчас. — Послышались шаркающие шаги, дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник сухощавый, крепкий еще старик. — Тебе чего здесь, мил человек? Заблудился?
Он подслеповато щурился, вглядываясь из под руки, но смотрел приветливо, незлобиво.
— Здравствуйте, Степан Евсеевич. — Плещеев вытащил документ, подтверждающий членство в Союзе писателей, широко улыбаясь, протянул старцу руку. — Ефим Широкий, журналист, работаю над повестью о героическом прошлом, без вас книга получится неполной.
— А ты не томись, мил человек, заходи ка в дом. — Повертев документ так и эдак, хозяин возвратил его гостю, щербато осклабился, посторонившись, махнул рукой. — Все одно, без очков не прочесть, да я и без бумажки тебе рад.
— Спасибо. — Плещеев вошел в полумрак просторных, заваленных вековым старьем сеней, и в нос ему резко шибануло запахом зверинца — дом был полон кошек. Черные, белые, рыжие, в полоску, в крапинку, в клеточку, они пушистым ковром устилали скрипучие, подгнившие доски пола, урчали, почесываясь и вылизываясь, ели что то из большого жестяного корыта, горящие, словно огоньки сигарет, глаза следили за гостем отовсюду — с потолка, с полок, с антресолей.
— Ты, мил человек, в горницу проходи. — Хозяин взял на руки огромного сибирского кота, погладив, бережно опустил на пол. — Я как раз обедать садился. Давай ка со мной ушицы из окуньков да блинков с медком липовым, с сотами.
В комнате было тепло. Топилась большая русская печь, на приземистом столе высились горкой румяные блины, на кожаном диване с располосованной до дерева обшивкой дрыхли коты.
— Господи, Степан Евсеевич, сколько же их у вас? — Плещеев снял пальто, осторожно уселся на продранный, шаткий стул. Он уже понемногу принюхался и даже начал улавливать аромат свежей ухи. — У Куклачева в цирке и то, наверное, меньше.
— А кто его знает, не считал. — Хозяин взял ухват и ловко вытащил из печи закопченный чугунок. — Дом большой, пускай плодятся. Кошка — зверь хороший, чистый, человеку от нее вреда никакого. Не то что собака, премерзкая тварь, двуличная — одним руки лижет, других за глотки берет. Ты не стесняйся, давай ка придвигайся к столу, разговорами сыт не будешь. Так ты еще и водочки припас? Кстати, кстати, с хорошим человеком и выпить не грех.
Он налил Плещееву ухи, крупно, по деревенски нарезал хлеб, вытащив плошку с квашеной капустой, принялся открывать бутылку.
— Из опилок, конечно, гонят, ну да ладно. Выпили, захрустели капусткой — сочной, с брусникой и антоновкой, дважды повторили и начали хлебать уху, густо перченную, наваристую, из окушко
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
47 48 49 50 51
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.