Наслаждайтесь чтением!
Ржавый фельдмаршал
из сосновых досок, она густо источала смоляной дух, и воздух в ней был ядрено жгучий, чуть полегче, чем в палатке с хлорпикрином для испытания противогазов. Кроме того, труженики ринга, забывая, что находятся в бане финской, а не русской, имели обыкновение плеснуть ковшичек другой на каменку, так что люди случайные здесь долго не задерживались.
— Ташкент. — Отважно окунувшись в обжигающий полумрак, Снегирев и Серега забрались на верхний полок, под самые натеки смолы на досках потолка, подсунули под зады полотенца — иначе нельзя, можно кое что обварить — и принялись обильно потеть. Рядом, разомлев от жары, глубоко дышали коллеги по искусству, никто не разговаривал, — набегались. Наконец Снегирева пробрало, красный как рак, он выскочил из парной и, ухая, плюхнулся в холодную воду, а чуть позже и Серега надумал освежиться — здоровенный, словно тюлень, как только бассейн из берегов не вышел. Наплававшись вволю, смыли усталость под теплым душем и в ожидании закипающего чайника расположились в рекреации, комнате отдыха то есть. Чаи да сахары — достали из шкафчика чашки, не забыли про лимончик, а Снегирев извлек из сумки банку с цветастой наклейкой:
— Конфитюр вишневый. Из Голландии.
— Конфитюр вишневый? Из Голландии? О? — Не мешкая, кикбоксерская братия придвинулась поближе, зазвенели ложки, и, обжигаясь, все принялись хлебать круто заваренный цейлонский, — всякие там пакетики с чайной крошкой здесь не уважали. Пропотев по новой, поговорили за жизнь, налили по второй и, приговорив конфитюр, стали собираться сами, — за окнами уже сгущался полумрак июльского вечера.
На улице заметно посвежело, ветер порывисто шелестел кронами деревьев, и, глядя на далекие сполохи молний, Снегирев задумчиво пропел:
— А ведь вихри враждебные веют над нами…
— Да, пожалуй, грянет буря. — Прохоров улыбнулся и сменил тему: — Дернешь меня? Бендикс накрылся, женским органом. — Он махнул рукой в сторону «лохматой» «трешки» с «черным» номером. — Вон она, ласточка моя, дает просраться.
— А «галстук» есть? — Поймав утвердительный кивок, Снегирев залез в серую, цвета испуганной мыши, «Ниву», запустил двигатель и скоро уже цеплял к своему фаркопу «галстук» — буксировочную веревку.
Завелась «треха» с пол оборота, и, распрощавшись, владельцы транспортных средств разъехались по своим делам. Снегирев направился домой — тетя Фира весь день возилась с гусем и обещала к вечеру вкуснейших, тающих во рту шкварок, — а вот Сереге действительно предстояло заняться делом, хоть и не очень прибыльным, но не терпящим отлагательств.
Как же все меняется в этой жизни! Думал ли он года четыре назад, что придется на «лохматой» родительской тачке «бомбить» клиента по ночам? Шутить изволите! В те времена он быстро пер в гору, взял бронзу на России, вплотную готовился к Европе, и все было бы хорошо, если бы не черномазый «шкаф» на ринге в Ванкувере. Достал, сука невоспитанная. Жутко осерчал тогда Серега — не сдержавшис
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
47 48 49 50 51
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.