Наслаждайтесь чтением!
Ржавый фельдмаршал
путницей, и, выругавшись. Тормоз принялся забирать правее, чтобы уйти на Ленинский. — Все, на фиг, домой, нет сегодня удачи». Но неисповедимы пути Господни. Едва Серега повернул направо, как маячивший у бордюра гражданин сделал шаг вперед и, проголосовав, попросился на Петроградскую, не дороже, правда, чем за полтинник. Чем то он неуловимо был похож на крысу, причем на поддатую крысу, и Тормозу не понравился сразу, да ведь на безрыбье и сам раком встанешь… Одним словом, поехали. Предчувствие Серегу не обмануло. Всю дорогу попутчик молчал, а когда остановились на Большой Пушкарской, вместо обещанного полтинника вытащил красную книжицу:
— Милиция! Почему практикуете нелицензированную деятельность?
— Ну ка, ну ка, покажи. — Подобных вариантов Прохоров уже наелся досыта. Ловко выхватив ксиву из холодных пальцев, он тут же взял ее хозяина «на стальной зажим». — Я, блин, сам из контрразведки. Майор Кровососов, не слыхал? Рыпнешься, сломаю шею. — И, раскрыв документ, удивился. — Товарищ сержант водитель Скобкин! Где же твоя шоферская солидарность? Продинамить меня хотел, падла? А я в боях за родину контужен трижды, знаешь, что могу с тобой сделать? — Серега грозно покосился на свою подмышку, откуда выглядывал ментовский череп, и перешел на шепот: — Может, прострелить тебе ноги и в Неву, с Литейного, а?
«Стальной зажим» — это серьезно. Дышать сразу становится нечем, в глазах
темнеет, в общем, белый свет становится не мил.
— Не надо с моста, — захрипел сержант Скобкин, — пожалуйста, не надо. — Особым присутствием духа он явно не отличался, и в машине запахло сортиром. — Мы… Мы друга хоронили, погиб на боевом посту, вот деньги и кончились. А завтра на службу рано, жена ждет, трое детей, один приемный, из Чернобыля. Без щитовидной железы…
— А ты, клоун, без мозгов. — Такого вранья Тормоз не слышал давно. Открыв пассажирскую дверь, он, придав ускорение, выпустил попутчика на волю. — Пошел.
Следом полетела ментовская ксива, а когда Серега уже тронулся с места, раздались страшные проклятия, посылаемые сержантом Скобкиным на его голову:
— Да я тебя, да ты у меня…
Да насрать! Машина оформлена на батю, а много ли возьмешь с безногого героя афганца? И все же в целом ситуация была печальной: полвторого ночи, работа в минус, мосты того и гляди разведут. Эх, жизнь жистянка…
Мимо пролетали роскошные, с блатными номерами, иномарки, почем зря слепили проблесковыми огнями ментовозы, раздолбанные, а туда же. Тормоз усмехнулся — это у нас, у русских, в крови, все напоказ, крутизной наружу. Еще с тех времен, когда, запрягая «птицу тройку», на дугу рядом с колокольцами малинового звона вешали лисьи хвосты — чтоб люди завидовали и уважали. А ежли кто держался скромно да молчком али разговаривал человечно, так такого надобно к ногтю. Раз на рожон не прет, значит, рылом не вышел, кишка тонка!
Благополучно перебравшись на родной берег, Серега ушел с набережной, вывернул
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
47 48 49 50 51
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.