Наслаждайтесь чтением!
Ржавый фельдмаршал
боли и ненависти:
— Первый, я третий, первый, сука, я третий, где «вертушки»? Где, блядь, «вертушки»? Первый, у меня две роты «двухсотых», первый, сука, где «вертушки»? Первый…
«Эх, майор, майор, — не раздумывая, Тормоз вытащил „Московскую“ и, нацедив с полстакана, убрал бутылку подальше, — опять у тебя крыша поехала». Не теряя времени, он выскочил в коридор и, по новой припечатав Рысикову лапу, распахнул дверь в отцовскую конуру.
— Батя, как ты там? Спрашивать тут было нечего.
— Первый, сука, пристрелю… «Вертушки»… — Прохоров старший скорчился в углу и, обхватив голову руками, исходил жутким, пробирающим до костей криком. Что он видел сейчас своими выцветшими, вылезшими из орбит глазами? Заживо отрезанные головы двадцатилетних бойцов? Своего замполита, у которого душманы, привязав веревку к прямой кишке, выдернули внутренности? А может, видел он безглазое лицо первого, так и не обеспечившего тогда поддержку с воздуха? Кто знает…
— Давай, батя, пей. — Тормоз с силой прижал отца к полу и, влив водку в беззубый, вонючий рот, потащил родительское тело на кровать. — Сейчас полегчает.
— Понтапон вкалывай, понтапон.
Наконец судорога отпустила тело Прохорова старшего, и, вытянувшись, он затих — с мокрым от слез лицом, на мокрых от мочи простынях.
«Жизнь наша бекова, — Серега прикрыл отца одеялом и, чувствуя в руках противную дрожь, поплелся на кухню, — нас ебут в хвост и в гриву, а нам — некого».
Не спеша сварил себе сосиски — американские, из индюшатины, но, едва надкусив, понял — впрок не пойдут, и, дав остыть, осчастливил ими Рысика:
— Давай, рыжий, привет тебе от дяди Сэма.
На часах было около четырех, на душе муторно, в голове пусто, и, забравшись к себе. Тормоз принялся размахивать ножом. Причем не массивным, снабженным упорами клинком, за который по головке не погладят, а чем попроще — перочинным. Хотя и тот в руках мастера режет с легкостью артерии и связки, рассекает мышцы и ампутирует пальцы. Вволю исчертив воздух восьмерками и петлями, Прохоров подвесил на веревке лист бумаги и, с чувством искромсав его, взялся за заточку.
Ох, не дураки были итальянцы, когда ввели в моду стилет — узкий кинжал с острым, словно иголка, клинком. В любую щель в доспехах пролезет, бьет наверняка, а следов практически никаких. Например, шило можно глубоко загнать человеку в ухо, и только трепанация определит причину смерти. Недаром женщины ниндзя носили в волосах заколки стилеты, а нынешние японские душегубы считают высшим пилотажем убийство спицей. Серега в Стране восходящего солнца не бывал, но и он относился с уважением к заточенному надфилю и не унялся, пока не превратил лист картона в натуральное решето. Потом Тормоз потянулся за мечом, хотя физкультура уже надоела и стало ясно, что он всеми силами старается убить время — до момента, когда следовало позвонить зеленоглазой амазонке. И волнует его отнюдь не судьба запаски.
«А что, я
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
47 48 49 50 51
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.