Наслаждайтесь чтением!
Сказка о репе
обдала его ядом молчания, только Юрасик ничуть не обиделся, — после дюжины пива его тянуло к живому человеческому общению.
— А знаешь, Валюха, за что меня из морга то поперли? — Он потряс за плечо закемарившего было Новомосковских и вдруг, прослезившись, принялся кормить окороком Пантрика со всей его сворой. — Старушенцию к нам сгрузили одну, а при ней был внучок. Стриженый, крутой, из новых русских, и так прямо нам и говорит, дескать, если хотя бы фикса из бабулиной пасти пропадет, можете с работы не уходить, забивайте себе плацкарту, уделаю начисто. И денег на обиход покойной дает немерено. Посмотрели мы старой перечнице в рот, действительно, рыжья как в Ювелирторге. А тут еще одну бабулю подогнали, но уже без наворотов — совсем без зубов. Мы ей тоже бирку на ногу и активно начинаем к празднику готовиться. Новый год на дворе. А чтобы с похмела не утруждаться, надумали бабушек обиходить впрок — денек полежат в лучшем виде. Намыли их, намарафетили и аккурат под бой курантов уселись праздновать, спирта — залейся. Ну а второго с утра явились получатели, забрали бабку и повезли ее кремировать. Никакие совсем, пьянющие в умат. Мы тоже похмелились, водочки, огурчиков, капустки, глядь — беда. Взамен беззубой отдали ту фиксатую каргу, с внучком бандитом. Ты же должен понять меня, Валюха, я ведь был старший санитар. — Вспомнив о былом, Юрасик застонал, прикрыл голову руками и опять пустил слезу.
На кухне повисла тишина. Тетя Фира мужественно продолжала варить борщ, — ерунда, на фронте и не к такому привыкали, Гриша, с сожалением взирая на рассказчика, думал о тупиковых ветвях эволюции, а Генриетта Досталь от омерзения, на нервной почве, испробовала десяток полных ложек конфитюра.
— Ну, брат, где наша не пропадала. — Юрасик вдруг гордо выпрямился и ударил себя кулаком в грудь. — Грузим бабку в багажник моей «шестерки», и я лечу в крематорий, чтобы сделать ченч, зубастую на беззубую. Только не судьба. Пяти минут не хватило, опоздал, — фиксатую уже перекантовали в топку. Я к Василию Кузьмичу в ноги — выручай, а он что может сделать? Не выкатывать же гроб назад, вот вони то будет. Так и порулил я обратно, а беда, известно, в одиночку не приходит. Попал под гаишную облаву. Остановили — перегар от меня за версту, менты в багажник сунулись, а там старуха, лыбится им беззубой пастью. Ох, что было…
Юрасик допил пиво и для утешения плеснул себе в стакан водочки.
— Ну, Валюха, давай, чтобы все наши были с зубами.
— Это омерзительно. Такое за обедом, при порядочных дамах. — Выйдя наконец из ступора, мадам Досталь отреагировала бурно, и весьма визгливо между прочим, а в это время на кухне появился Снегирев.
— Вкусно пахнет. — Он глубоко вдохнул аромат конфитюра и вдруг, как бы вспомнив что то, с тревогой глянул на Генриетту: — А вы косточки из персиков вынимали?
В его голосе было столько беспокойства, что та уронила ложку в таз и побледнела как бумага:
— Нет, а что?
—
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
47 48 49 50 51
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.